Саймон Уильямс, некогда скромный голливудский актёр второго плана, чья карьера медленно катилась под откос. Его агенту оставалось лишь разводить руками, предлагая роли в рекламе зубной пасты или пилотные выпуски сериалов, обречённые на закрытие после первой серии. Судьба, казалось, вынесла приговор: вечное забвение на задворках фабрики грёз.
Всё изменилось в тот вечер, когда отчаявшийся Саймон, в очередной раз получив отказ на кастинге, принял "особое" предложение от своего загадочного поклонника, барона Земо. Тот пообещал не просто славу, а силу, способную переписать любые правила игры. "Звёздная мощь", — шептал Земо, — "Сияние, которое не сможет проигнорировать ни один режиссёр".
Превращение было мучительным и театральным. Энергия ионных лучей не просто изменила его тело — она переписала его самовосприятие. Скромный Саймон Уильямс канул в лету. На свет появился Чудо-человек — ходячее, сверкающее воплощение голливудского клише. Его костюм напоминал пародию на вечерний наряд для церемонии вручения "Оскара", а сила напрямую зависела от веры зрителей, от аплодисментов и внимания камер. Он не просто сражался со злодеями — он играл роль супергероя, тщательно выстраивая каждый ракурс, каждую эффектную позу.
Его методы "спасения мира" были выдержаны в лучших традициях блокбастеров: излишне пафосные монологи перед схваткой, затянутые сцены "силового противостояния" для нагнетания саспенса и обязательный эффектный финал, даже если для этого приходилось наносить городу вдесятеро больший ущерб, чем сам злодей. Прессе он давал интервью исключительно на красных дорожках, а свои "подвиги" обсуждал в терминах кассовых сборов и "зрительских симпатий".
Ирония судьбы оказалась горькой. Чем больше он старался соответствовать образу идеального, сияющего героя с плаката, тем больше настоящие Мстители — потрёпанные, саркастичные, лишённые всякого пафоса — видели в нём не союзника, а живую пародию на их нелёгкую работу. Он стал зеркалом, отражающим абсурдность системы, где даже спасение мира превращается в шоу для рейтингов, а истинная героика меркнет перед блеском мишуры и жаждой признания. Саймон, в глубине души, всё это понимал. Но камера была включена, и спектакль необходимо было продолжать.
